25 июля 2017
Шизис
Mifologicheskoe poznanie.jpg.crop display

Шизис

(с греческого - расщепление) – банальная хроника банальной аналитической сессии. 
Шла обычная психоаналитическая сессия. Привычно расслоив сознание на функциональные уровни, и настроившись на речь анализанда, фокус моего внимания, по рекомендации Сигизмунда Шломо Фройда прибывал в режиме свободно плавающего внимания. Говоря словами одного из почивших в бозе психоаналитиков, моя психика стремилась по мере возможности прибывать в состоянии без права «на память и желание». Но при этом, продолжая одновременно отслеживать и улавливая всё, что происходит в аналитическом пространстве, дабы не перепутать свои психические компоненты с компонентами анализанда. Сложностей пока не было и их совсем не хотелось. Этот милый человек был мне симпатичен. Мы уже много достигли в его анализе, его стремление понять себя помогало мне выдерживать наши часто совсем не простые сессии. 

« В моей жизни все было хорошо!» – голос пациента звучал в моих ушах и голове сегодня как-то размеренно и механистично. «Размеренно и механистично» каким то эхом отозвалось в сознании – что это за раздвоение-противопоставление? Но разве оно, противопоставление здесь есть? Раз размеренно – значит постоянно, а раз, механистично то значит… размеренно? По форме может быть и верно, но по сути нет. Стоп. В мыслях стал предугадываться повторный круг размышлений- препирательств. Вновь направлять мысли по этому кругу не хотелось, да и не было смысла. Хотя, в прочем что-то произошло. Во время мысли мысль как бы споткнулась на слове «круг». Ерунда, а зачем и почему она вертится в голове? Кто эта «она»? Ерунда или мысль? Еще одно раздвоение- противопоставление? И почему же споткнулась мысль? 

« Круг и раздвоение, круг и расщепление, круг и возвращение» …, само собой бесконечной реповой речёвкой начало вертеться в голове. Это уже выглядело как навязчивость. А навязчивость психиатрический симптом. Мой или анализанда? Опять противопоставление с раздвоением? На ровном месте стало возникать раздражение, но и на этом всё не кончилось. 

«Невроз, психоз, перенос, контртрансфер, Люцифер»: – эти слова самостоятельно складывались в странный, казалось ничем не обусловленный, но почему-то неприятный, причудливо уродливый образ очередной психоаналитической загадки-аброкадабры. От этого мысли не управляемо сбивались в кучу, становились вязким и чужими. Процесс мышления стал приобретать не предсказуемое течение. 

Оставалось только отслеживать, как и во что всё это будет разворачиваются в анализе. 

Непроизвольно, перед глазами, медленно заполняя пространство, от периферии к центру, замелькали обжигающие, нервно трепещущие, всполохи красного пламени. Они двигались в нелогичном и странном, как-то по паучье членистоногом, безумно-уродливом танце черно-красной испанской тарантеллы. Под неприятные, резкие, ритмично щелкающие звуки невидимых кастаньет они механистично и размеренно, с какой-то дьявольской неуклонностью своими жадными языками пожирали только что непонятно как родившуюся и не весь, откуда взявшуюся, ажурную вязь нежной и печальной мелодии прекрасного и не знакомого мне рондо. Мелодия рондо то затихала в бессилии, то с новой силой стремилась заявить о себе, пытаясь восстановить утраченные позиции. Звуки музыки с упорством и отчаянием обреченного стремились отвоевать себе у жадного пламени право на жизнь... 

Меж тем голос анализанта всё больше и больше отдалялся и начинал доноситься издалека. 

Во всём этом было нечто странное, необъяснимое и пока неуловимое. В самой этой странности было заложено нечто, медленно разворачивавшееся, во что-то неуправляемое. 

Звук голоса анализанта, все такой же размеренный и механистичный, пытался донести до моего сознания, что-то важное, но перед моими глазами языки горячего и жадного пламени уничтожали нежную и ажурную вязь нежной и ажурной мелодии прекрасного рондо, насмехаясь над моим бессилием помешать этому нелепому, странно безумному, паучьему, черно-красно-огненному танцу смерти. Мысли стали замедлять свой бег, медленно превращаясь в какие-то неподъёмные глыбы. Прилившая к голове кровь стучала в висках. Давящую боль, на минуту сдавила её железным обручем, сделав тупой и тяжёлой. Без видимой причины в костях пальцев возникла выламывающая боль-тяжесть. Она медленно стала распространяться на кисти, постепенно подымаясь всё выше и выше…. 

Впервые это боль возникла при непрямом массаже во время внезапной остановки сердца у кардиохирургического больного прямо на аллеи реабилитационного санатория. С тех пор руки помнили эту боль, и она каждый раз напоминала о себе в самые неподходящие моменты. В том далёком врачебном прошлом мне пришлось в полной мере ощутить кто я, а кто она – всесильная смерть. Тогда, на аллеи санатория, смерть равнодушно стояла и смотрела на его и на меня. Она смотрела на мои, жалко выглядевшие перед её безжалостным величием, отчаянные усилия «запустить», захлебнувшееся кровью в судорожном ритме фибрилляции еще не восстановившееся в полной мере от операции измученное ревматизмом сердце. 

Смерть была ощутимо близко. Она почти владела им. Мои пальцы и кисти рук были уже на её территории. 

Смерть стояла и смотрела на нас, безразлично слушая, как странно и неприятно хрустели сломанные под усилиями рук реберные хрящи, как клокотала и булькала какая-то жидкость в грудной клетке, как становилось синюшно-одутловатым лицо больного, как с каждой секундой таяли его и мои шансы на удачу…. А рядом… рядом, для кого-то ласково светило солнце и нежно шептались друг с другом молодые кленовые листья. 

Сердце мы тогда «завели», но больного «ушла» бригада выпивших реаниматором, доказывавших друг другу кто главный на смене. 

Ничего хорошего это чувство мне сулить не могло. 

Голос, то приближающийся, то удаляющийся в какое-то небытие, меж тем, всё так же размеренно и механистично продолжал: - «Предыдущая ночь выдалась перегруженной работой - спать пришлось около 4 часов. Мои занятия по вокалу были утром, и на распевке вдруг удалось то, что было совершенно неожиданно и необъяснимо. С этого момента началось нечто, что разделило мою личную жизнь и меня самого на бытие, и на какую то неясную фрагментированную аморфность внутри меня. Описать это состояние было невозможно. Оно неприятно настораживало и даже пугало. Во мне появилось «нечто», что разделило всю жизнь на «до» и «после». По мне периодически по предательски пробегала дрожь, словно холод лютой стужей проникал под одежду к самому телу, так что волосы на коже от неожиданности вставали дыбом. Казалось, это всё быстро кончится, но это был обман, обман в который только очень хотелось верить. 

Неожиданным уколом, леденящий ужас проник в душу, и так же, как изморозь закрывает стекло окна от периферии к центру, так и холодное до безумия небытие медленно, но неотступно замораживало душу. Это было невероятно. Всё происходящее граничило с безумием. Немое, холодное как труп небытие, поглощая всё вокруг, разрасталось внутри меня и требовалось немало сил, чтобы удерживать происходящее под контролем. Что-то, необъяснимо, чем ощущаемое, почти, (но только почти) известное, и такое же безжалостное и неподдающееся контролю, казалось, находилось рядом и в тоже время парадоксально нигде и всюду. Возникло или оно из давно прожитых и навсегда забытых времён, или было как внезапный гость чем-то новым, этого не удавалось осознать, и от этого ситуация медленно превращалась в мозговую жвачку, от которой не было возможности избавиться. Мысли и чувства соприкасались с чем-то находящимся внутри меня, явно связанного со мной, но «это» и было и не было мной одновременно. От такой несуразицы всё путалось, превращалось в страшную и пугающую своей безумностью бессмыслицу, так что свободного пространства внутри меня становилось всё меньше и меньше. Эти новые мысли и чувства были неизвестны мне и от того были пугающие и страшные, постепенно превращались в не контролируемо вращающиеся ножи-жернова умственной мысле-мясорубки. Они бесконтрольно вращались и вращались, казалось, превращали меня в красно-бурый фарш для котлет для какого-то сюриалистического завтрака-обеда-ужина – ужаса, с картин Иеронима Босха». 

Поток слов пациента, в какой-то причудливой смеси с моими личными ассоциациями стал вращаться в этой психической мысле-мясорубке, замедляясь и выпячиваясь образуя буруны, угрожая вылезти наружу так и не превратясь во что-то удобоваримое. Мысли, не достигая в полной мере сознания, расслоившись по слоям и уровням, какими-то вспышками давали о себе знать, двигались по только им известным орбитам, живя своей не предсказуемой жизнью. 

….. «Всё, приехали»: - неизвестно откуда взявшийся голос кота Матроскина сообщил мне свой вердикт и с нескрываемой наглостью и презрением к моей логике трансмутировал в здоровенного кота, который с детским азартом, раскачиваясь на люстре, стал отстреливаться от паливших в него чекистов. Поймать кота не удавалось. Иван Бездомный стал кровным братом. Граница между реальностью и фантазией стала скользкой как мостовая под ногами Берлиоза. Значит, Маша уже купила масло. Так что, незнакомец на скамейке был прав…? 

Понтий Пилат и Крысобой, Мастер и Маргарита распались или объединились? Они - это прообраз конфликта или союза сознательного и бессознательного в литературе? А это к чему здесь? Как раскрученная центрифуга, словно детская юла с монотонным гулом, вращались разнонаправленные карусели всплывающих образов и ассоциаций. 

В пору было бить в набат. 

Расщепление, шизоидная спутанность и вязкость мышления, подобно огням маяка во мгле, появились на горизонте сессии. Но «шизис» в мои планы на эту сессию вообще-то не входил. Победа шизоидного расщепления в психике пациента отбрасывала нас далеко назад. Пора было браться за этот фарш-полуфабрикат. 

А суть дела была в том, что на занятиях по вокалу во время распевки моему анализанду бессознательно и неожиданно удалось спеть то, чему он так долго учился. Ему и раньше удавалось достигать успеха в обучении. Проходя личный анализ, он неоднократно отмечал тот факт, что анализ помогает ему и в занятиях вокалом. Последнее время он несколько раз даже осторожно похвастался, что ему всё чаще удается достигать успеха в поставленных педагогом задачах. В этом случае всё было по-другому. Вокальный успех не столько обрадовал его, а наоборот привёл его в состояние, граничащее с ужасом безумия. Распеваясь на распеве, он вдруг, почувствовал, что ему удалось достичь нового необыкновенного звучания голоса. Этот голос был нов, неузнаваем и неизвестен ему. Он не был с ним знаком! Но он был так хорош!! Вернее, он как-то был связан с ним, но по логике жизни явно не мог принадлежать ему. Такой голос не мог ему принадлежать apriori, а значить был не его. Но тогда чей же он? Эта мысль, точнее некая догадка в одно мгновение словно разряд тока горячей иглой пронзила его мозг! 

Всё было предельно просто и ясно как божий день - анализанд столкнулся с психотическим элементом своей психики. Просто? Просто - но, для меня. А что чувствовал он и на какой грани реальности теперь пытался удержаться его психика? 

Страх того, что кто-то чужой и незнакомый возник в нём, был по всем жизненным правилам логичен, и, безусловно, реален. Только какому-то «другому», а не ему, анализанду, мог принадлежать этот красивый и прекрасный голос. Страстно хотелось быть хотя бы рядом с ним, но кто-то или что-то не давало и преследовало его, загоняя в леденящий душу тупик безумного ужаса. Логика, своя же логика, в которую так верил анализанд, предоставляла ему неопровержимые доказательства существования этого страшного «нечто» и всего того, почему этот голос не может быть его. Много лет и усилий он потратил на то чтобы его психика не имела логических брешей. И вот теперь его логика не справлялась с новой задачей, с этим «нечто», она не могла контролировать, управлять им, и это разрушало всю систему контроля его личности. Вывод, сформулированный его психикой, был неожиданный и предельно прост. «Нужно убить или выкинуть из психики это «нечто», но если невозможно его выкинуть или убить, то тогда …. Нужно разрушить место где оно живёт…. А это значит, что нужно разрушить… или убить… самого себя. Себя?» 

По логике анализанда убить «нечто» означало убить себя, или часть себя, но чтобы спастись, нужно убить не себя, а его. В случае если не убивать, то нужно расщепиться с этим «нечто» и попытаться изолироваться от его. Но тогда оно будет жить своей жизнью в психики, будет проникать на запретную для него территорию, постоянно преследуя и нападая. В таком случае весь процесс нужно начинать сначала. Жизнь превратится в бесконечный круговорот расщеплений, в результате которых, психика или исчезнет раскроенная на лоскутки или ей придется решить вопрос расщепления с телом один раз, но радикальным образом. 

После нескольких кругов такого психотренинга психика превратилась в сплошное минное поле, где в один и тот же момент нужно было снять и установить, взорвать и обезвредить один и тот же фугас в одном и том же месте. При таком раскладе вещей самое время было ударить по капсюлю. 

Такого разворота событий в логике логика от себя никак не ожидала. Логика для того, что бы сохранить и спасти свою логику от разрушения предлагала убить носителя этой логики! Сама себя?! 

Весь ужас был в том, что всё было логично!!! 

«Волки от испуга скушали друг друга». И дальше по тексту. Бред. Ну, для кого бред, а для кого и не...? Нужно было начинать…. или возвращаться? Круг за кругом всё повторялось. Круги Данте с его адом как-то неожиданно переставали быть литературой. Вращающиеся круги мысли скользили в бесплодном усилии, и не было сил вырваться из засасывающей воронки очередного круга безумного вращения. 

Ощущение чуждой силы внутри него в один миг вызывало в его воображении все возможные комбинации от психиатрических диагнозов до нечистой силы, с подозрением о вселении дьявольских сущностей в его душу. 

Всё дело было в том, что голос был реальный, но незнакомый и как бы чужой. 

Ужас, расщепления с этим «нечто», требующий разрыва со своим реальным, а значит, разрыва с самим собой, вызывал ощущение распада и угрозу аннигиляции личности. 

В ответ логика немедленно взорвала мозг ассоциациями-воспоминаниями. Из памяти всплыл Врубель с его муками Демона и утопленный в 5 летнем возрасте Гоголем любимый котенок, отрезанное ухо Ван Гога, всё паро-нормально - ненормальные явления от битвы экстрасенсов до оборотней, муки великих художников и композиторов, их сражения с неведомыми им силами за право обладания талантом, кажущимся сверхъестественным, реально нереальным, таким красивым и желанным! И их бесславные проигрыши в этих битвах со своей психикой, окончившиеся психиатрическими лечебницами и жизнью в параллельном мире с галлюцинациями и бутылками абсента, эти постоянные темы в богемной среде, всё это в миг ожило в его мозге, стало жить самостоятельной жизнью, вызвав мгновенную перегрузку пока еще хрупкого от незрелости аппарата мышления. Реальность голоса «другого» и реальность судеб творческих личностей не подлежала критике, как и реальность наличия психиатрических больниц с их пациентами так же не вызывала сомнения. 

…. Страшно загремели барабаны Джуманжи, трубы Апокалипсиса на весь мир возвещали победу Армагеддона, гоголевский Басиврюк скорчил страшную рожу, ожили и зашевелились портреты, Маргарита объявила о начале бала, круг гостей закружился,…… но теперь уже в моей голове. Ехидный голос то ли Коровьева, то ли Бегемота как бы из пустоты саркастически осведомился у меня:- «Может, ты сказочником вместо аналитика заделаешься?» 

Реальность тут же восстановилась. «Не забыть бы обсудить со студентами явление синхронности и синфазности между переносными и контрпереносными явлениями на семинаре» - мелькнуло в каком-то из слоев расслоившегося сознания. Мысли продолжали вращаться по своим разноудалённым от фокуса внимания орбитам, и при этом приходилось напрягаться, стремясь не упустить те крохи реальности в весьма непростой ситуации недостатка информации и неопределённости результата. Всё происходило одновременно и при этом не покидало удивление, как же это всё вмещается в микросекунды жизни мысли? 

Было грустно и печально наблюдать, как и во что трансформируются все эти страхи, эти знакомые незнакомые гости из детства. 

Всё упиралось в банальность - проблема была в том, что у пациента пока еще не было надежного инструмента исследования своих чувств. Нет, его умение тестировать внешнею реальность не подлежала сомнению, но тестировать свою собственную как объективную, так и субъективную реальность его никто не учил. Тогда и время было другое, да и умели ли его учителя-родители это делать сами? В его личном анализе постепенное узнавание и овладение своими чувствами неуклонно, пусть пока ещё медленно, приносило свои результаты. Всему этому и многому другому он еще сможет научиться, если захочет. Но этот случай застал его врасплох. 

Услужливо подобострастный мозг стал предлагать каверзные варианты на выбор ему и мне, и теперь только от меня зависело, чем всё кончится. Шизис или логос, расщепление или интеграция, проекция или интроекция – этот выбор был слишком тяжел и неподъемен для психики анализанда. Выбор был за мной. Нужно было довести сессию до нужного анализанду результата, чтобы следующий раз подобные штучки в его психике не мешали ни ему, ни анализу. Хотя, по большому счету, вопрос пока остаётся открытым, ему анализанду этот «ум-выбор» нужен ли? Кто знает? Может быть, всё это только нужно мне? 

Что делать с голосом было ясно, но что делать с болью, с болью страха и не узнавания себя?! С боль, раскалывающей мозг и душу? Это был вопрос. И, кажется, пока его мог сформулировать только я. Возможно, именно на этот раз анализанду удалось пусть не сформулировать, а хотя бы почувствовать его суть. Может быть, именно он привел анализанда в анализ? Как знать? И что будет с этой болью, если по какой-либо причине завтра анализ прервётся? Мысли попеременно продолжали выстраиваться то по уходящей в глубь, то по разворачивающейся наружу причудливой, ажурной спирали, формулируя больше вопросов, чем ответов. 

Возможно, и не надо было добираться в анализе до глубин его бессознательных компонентов тестирования реальности, возможно, не стоит показывать ему несовершенства его аппарата мышления? Пусть бы сидел этот демон незнания в темных лабиринтах его психики? Ну не овладел бы он своим голосом, ну не спел бы он свою песню, так как он может. Ну не прожил бы он жизнь на всю свою мощь. Это ведь его душа, и как сейчас говорят – это его проблема. Но стоит или этот возникший страх того чистого, нового, несомненно, принадлежащего анализанду голоса, наконец узнанного и принятого им самим? 

С другой стороны…Наверное, стоило испытать весь этот ужас, чтобы, увидеть и осознать собственную перспективу бесконечного расщепления и самоуничтожения, наконец узнать и принять самого себя, себя нового, себя, пусть несовершенного, но настоящего! 

Возможно это мелочи. Разве эти мелочи определяют судьбу? Его или мою? А твою? 

Решение этого вопроса остается за тобой, мой любимый читатель. Да, сейчас ему трудно. Да, после окончания анализа, он будет справляться с этим сам, но пока ему нужен я. И он не останется один. 

«Шизис» это всего лишь «шизис» - неадаптивный защитный механизм незрелой психики. Справиться с шизоидными механизмами сложно, но можно. Это вопрос аналитической техники и образования аналитика. 

Анализ ещё продолжается …. и, кажется, всё самое страшное уже позади. 



05.2009 г. 
Доктор Ливинский 
 

Р.S. 
Как это связано? Наверное, как-то связано, раз возникло разом. Таковы игры разума. 

ДЕТСКАЯ ПРОЗА. 

« Как страшен страх и муки Ада 
И жизнь, ползущая во тьме 
Когда меня бросают люди 
Случайно жизнь взрастившие во мне. 

Куда уходит радость 
Любви священной и земной 
Когда ребёнок рядом 
Такой ненужный и чужой? 

Ему так хочется прижаться 
Своею нежною щекой 
К отцовской теплой кисти 
Такой надежной и большой. 

И нету больше наслажденья 
Чем голос матери родной 
Всё счастья мира воссоздалось 
В её улыбке золотой!» 

Но где же ты моя отрада 
Когда костлявая с косой 
Маячит где-то слишком рядом, 
А я несчастный и больной? 

Кому нужно моё стремленьё? 
Кому нужна моя любовь? 
Судьбы реальность отвержение 
Убьет во мне твою любовь. 

Как выжить мне в пустыне этой? 
Кому нести печаль свою? 
Одно лишь в жизни утешенье…… 
Любить костлявую с косой?»
17741006 1460722423960121 1726274256 n
Эдуард Анатольевич Ливинский
Поделюсь с друзьями