01 июля 2018
Зазеркалье
Zazerkalye

Дед умер некстати. Похороны были назначены на четыре часа пополудни в пятницу тринадцатого. Это число все время всплывало в сознании, суля неведомые несчастия. Гражданская панихида задерживалась из-за державшейся обособленно от всех группы баптистов свидетелей Иеговы и их странного обряда прощания с покойником. Холод и мелкий нескончаемый дождь делали ситуацию еще более удручающей. Хмурые, серые, низко нависшие дождевые тучи, который день плотно обложив все небо, закрывали и без того скупое на тепло солнце. Безжалостный осенний ветер периодически бросал в лицо мокрые холодные струи дождя. Почва, покрытая слоем опавших грязно-желтых листьев, расплывалась под ногами при каждом неловком шаге, и не было возможности найти более-менее твердое основание для давно окоченевших и промокших ног. Хмурый безрадостный осенний день подходил к концу. Наконец баптисты отошли от гроба покойного. Грязь под их ногами зачавкала, и кто-то, поскользнувшись неловко взмахнув руками, осел на мокрую землю у края могилы. Началась гражданская панихида. Желто-синюшное лицо покойника постепенно как потом покрылось мелкими каплями дождя. Капли не удерживались на своих местах и теперь уже подобно слезам скатывались со щек. Неожиданно несколько капель слились в одну большую каплю. Капля через некоторое время медленно сползла вниз с века и остановилась в рыжих ресницах в месте предполагаемого зрачка. Эта создало иллюзию, что дед ожил, приоткрыл один глаз, и с укором и затаенной злобой наблюдает за поведением прощающихся с его телом. Прощавшиеся с телом деда, наклоняясь к гробу, в этой капле видели отражение себя, что явно не вселяло в них оптимизма. Дождь усилился, и вскоре гроб и все в гробу промокло. Его закрыли крышкой, и все почувствовали облегчение, как-будто была разница, в каком сухом или мокром в гробу лучше лежать деду в могиле. По крышке гроба в разнобой застучали молотки, гроб взяли на веревки и тело деда опустили в вырытую в рост человека прямоугольную яму. Присутствующие на похоронах с некоторой опаской, гуськом потянулись к скользкому краю могилы. Когда по обычаю на крышку гроба полетели прощальные комья грязи, прощавшиеся с плохо скрываемым неприятным удивлением обнаружили, что руки от мокрой земли стали грязные, и вымыть их здесь не было никакой возможности. На скорую руку, вытерев их о во что придется, они старались поскорее добраться до края кладбища, чтобы забраться в автобус, надеясь хоть как то в нем согреться. Закопав мертвое тело деда в могилу и повтыкав венки в вязкую землю, кладбищенские работяги вместе с родственниками и всеми присутствующими не глядя друг другу в лица с облегчением потряслись по неровной дороге к дому усопшего на прощальный обед. Символически, с трапезой приняв тело усопшего в себя, отобедав, но не насытившись, народ с облегчением разошелся каждый по своим делам. Ночь, словно земля деда, неумолимо начала поглощать в свой мрак остатки бренного дня. Вечер пятницы медленно умирал, уступая свое время глухой, промозглой ночи. Баба Роза, по своему обыкновению, бормоча, разговаривала сама с собой, убирала посуду. Ее старшая сестра, прозванная за глаза родственниками и народом группенфюрером за крутой нрав и организаторские способности, громко руководила на кухне мытьем посуды и согнанными ею для этой цели одетых во все черное группой сектанток свидетелей Иеговы. Прошло много лет, но в этом старом почерневшим от времени деревянном доме все было знакомо и узнаваемо. Несмотря на царивший в комнатах беспорядок, казалось, что вещи лежали на тех же местах где они были в далеком детстве. Особый запах старых вещей, старости и сырости навсегда поселился в этих стенах. Также стучал на чердаке не прибитой рейкой осенний ветер, за окном дождь нудно барабанил по жестяному отливу, и как много лет назад казалось, нужно было тихо сидеть в старом кресле, дожидаясь прихода мамы с работы. Только тогда дед был жив, а баба Роза была ревностной католичкой. Мою мать баба Роза не приняла. Она не была полячкой, а значит, не была истинной католичкой, что в глазах бабы Розы не подлежало никакой амнистии и оправданию. Вот и сейчас, как когда-то давно, она что-то выговаривает своему «заблудшему и не покаявшемуся» сыну, ставшим по принуждению каким-то странным образом мне отцом. Как и тогда она предупреждала отца о приближающемся конце света и о получаемых ею почти каждый день о том знамениях. Отец молча слушал ее, хотя, как и всегда раньше, был где-то далеко, что-то обдумывая в своих мыслях, время от времени невпопад отвечал матери, которая, впрочем, этого совсем не замечала. Ее, как и много лет назад беспокоил страх преследования нечистой силы. По ее словам сам сатана, все чаще и чаще преследуя ее, стал ходить за ней по дому, в курятник, в магазин, и только неустанная молитва и покаяние на время приносило ей защиту и покой. Сколько я себя помню рядом с ней, мой день начинался и сопровождался страхом и борьбой бабы Розы с кознями сатаны и так весь божий день, вплоть до прихода матери. Она привлекала меня к покаянию и молитве в перерывах между кормлениями и моим отходом ко сну, считая, что меня моя мать атеистка ничему путному не научит. Как сейчас я понимаю, судьба моей матери была незавидная. Родная мать ее выгнала из дома, разорвав с ней все отношения узнав, что ее дочь беременна еще до свадьбы, и соблазнивший ее студент вынужден был отвезти мою будущую мать к себе домой. Грех сына стал для бабы Розы еще одним неопровержимым доказательством злодеяний нечистой силы. Так что моя мать и, видимо, и я вкупе с ней стали для нее явным воплощением и доказательством присутствия дьявола в ее нелегкой жизни. Дед Иосып давно перестал обращать внимание на свою жену – и пока он был молод, у него была своя религия: сто грамм и машина. С возрастом, израсходовав силы и накопив болезней, он, чтобы облегчить себе жизнь, стал соблюдать обряды иеговистов, чем снискал благосклонность и заботу своей жены. Что заставило Бабу Розу истовую католичку изменить веру, я уже точно не помню, но принесенная от иеговистов старшей сестрой бабы Розы весть о скором конце света была принята ею с воодушевлением. Получив в лице сектантов верных соратников в борьбе с дьяволом, баба Роза вместе со своей старшей сестрой стали активно агитировать всех и вся включаться в подготовку к концу света, фиксируя все свидетельства свершавшегося пришествия Сатаны. По малолетству мне в начале даже было интересно узнать, что это за такой зверь этот черт. Но, по мере моего взросления, влияние этой фигуры на мою жизнь сильно изменилось. Если в начале было совершенно непонятно, что заставляет бабу Розу так пугаться и волноваться, то после ряда случаев во мне что-то переменилось. Получив не единожды нахлобучку непонятно за что, когда я весело и шумно игрался, я стал подозревать, что наказание не может быть подвергнуто мое стремление к интересным занятиям, и эти наказания я все же получаю за кого-то другого. Персона черта как нельзя лучше подходила на эту роль. Мать, проклинаемая бабой Розой, была вынуждена не свет ни заря уходить на работу, возвращалась поздно вечером, и мне оставалось очень мало времени для общения с ней. Жуткая тоска время от времени овладевала мной. Свой страх и уныние я пытался разогнать своей активностью и громким звуками, за что после выслушивания проповеди по поводу проникшего в меня черта я в очередной раз получал болезненные и мучительные наказания. Мать часто задерживалась на работе, и тогда спать меня укладывал иногда дед, но чаще баба Роза. Холодным осенним вечером лежа в кровати, я разглядывал на висевшем на стене вместо ковра детском покрывале странную картину, изображающую как вооруженные большими ружьями зайцы с тревогой наблюдают за оскалившими морды волками. Вопрос кому из взрослых художников пришел в голову такой не слишком умиротворяющий для детского покрывала сюжет до сих пор не дает моему мозгу покоя. Было страшно и одиноко, и мама все не приходила. Неожиданно зайцы начали двигаться на покрывале, волки, низко наклонив головы, крадучись стали обходить зайцев по кругу, пытаясь зайти к ним за спины. Зайчишки, выставив ружья, все плотнее прижимались спинами друг к другу. Оскалив клыки, волки все теснее замыкали кольцо вокруг них. Зайчики могли спрятаться в домике, но до него было далеко, да и волки преграждали им дорогу. Неимоверными усилиями зайцы все же проникли в свой дом. Жутко и страшно было им в своем жилище. Вой и рычание голодных, злых волков доносилось из-за стен дощатой хибарки. Холодный осенний ветер стучал чем-то о что-то на чердаке, неожиданный страшный звук грома периодически заглушал журчание струек дождя в жестяных желобах. Избушка хоть и не была крепостью, но все же защищала зайцев от страшных волков и непогоды. Там, за стеной в темноте и дожде к дому, наверное, шла мама. Ее шаги приближались, и значит, все сейчас кончится. Я уже протянул руки к наклонившемуся размытому силуэту, но страх и ужас поразили меня. У силуэта была голова, но не было лица. Вместо него зияла черная засасывающая непостижимая бездонная пустота. Последнее, что я помню это неожиданный, страшный грохот грома, и затем кто-то ударил меня по рукам. Вместо мамы был он. Это был – черт. Ужас разбил меня параличом. Такого свершения пророчеств бабы Розы я не ожидал. Мое тело и я разделились, какая-то сила подняла меня вверх. Приятное чувство безопасности и полета успокоило меня. Я летал под потолком и даже мог видеть свое тело лежащее в кровати. С тех пор баба Роза и ее дьявол прочно обосновались в моей детской душе. Прошло время, я, конечно, вырос, и все это забылось, как и многие обиды далекого детства. Лет десять назад, когда на фирме начались сокращения, и перебои с зарплатой стали почти регулярными, семейная жизнь дала трещину. Проблемы свалились на меня все сразу, и контролировать их у меня уже не хватало сил. Муки совести грызли и разрывали мое тело и душу. Мой мозг лихорадочно работал над изобретением все новых и новых способов контроля всех этих проблем. Когда терпеть стало невозможно, я придумал способ, как уберечь себя от мук и страданий. Идея была довольно проста: то, что меня угнетало больше всего, я изолировал в себе и мысленно отделял все от себя, иногда фантазирую об отрезании частей тела вместе с этом проблемой. Это было похоже на детскую игру, но странным образом приносило на время спасительное облегчение. С этих пор моя жизнь стала идти в тайне от всех. Внутренний мир был моим убежищем и способом откупа. Внешние проблемы перестали причинять мне сильное беспокойство, да и чувство избавления от них придуманным мной способом, давало экстатическое наслаждение мазахистического триумфа над мучившей меня проблемой. Порой мне даже казалось, что я жду очередную проблему, так как хочу насладиться чувством тайного экстаза освобождения от мук наедине с самим собой. Постепенно внешний мир перестал быть значимым. Испытывать свой тайный экстаз я научился, разделяясь со своим телом, с собой, со своими ощущениями и даже со своими мыслями. Мир утратил смысл - был только экстаз. Беркли, этот ирландский философ был прав – существует только то, что воспринимается. Странное дело, чем меньше становился мой мир, тем ближе ко мне был мой экстаз. Все: мир, женщины, деньги, мысли, впечатления, эмоции и даже ощущения отвлекали меня от него и утратили свое значение. Одна… одна тайная мысль все же беспокоила меня. Что же будет когда я и мой экстаз сольются в единой точке? Мой мир уменьшался, он исчезал как шагреневая кожа из французской книжки, но и миг слияния с экстазом был все ближе и ближе. И вот, когда мне показалось, что все этот миг настал, и вечное блаженство окончательно вырвет меня из сетей этого бренного мира… в тот миг, когда я решился расстаться с самим собой, выкинул из себя последнее представления о своих границах, я решил, что остались только я и экстаз, неожиданно еле заметная щель между мной и экстазом, на моих глазах, превратилась в бездонную пропасть, и в мгновение ока поглотила меня. Из ее невообразимой, засасывающей бездонной глубины на меня глянул забытый, но слишком хорошо узнаваемый размытый черный контур лица. Контур, в котором была все та же непостижимая черная засасывающая бездонная пустота. Черт! Да, опять это был ОН! Еще один миг и я исчезну, распавшись навсегда, поглощенный этой черной бездонной пустотой. Ужас сжал мое тело, невыразимая боль вернула меня в реальность. В одно мгновение тысячей проблем мир обрушился на меня, и не было места, где можно было укрыться от них. Только сладкое воспоминание о тайном экстазе заставило меня удержаться от желания немедленно свести концы с концами, покончив с собой. Теперь я знал, чем мне грозит приближение к манящему райским наслаждением экстазу, но, несмотря на испытываемый ужас странная, страшная, неуправляемая сила вновь и вновь заставляла начинать все сначала. Впору было вспомнить о бабе Розе, о посте и молитве, о покаянии и прегрешениях. Постепенно я научился как-то управлять собой, но я-то знал, что это только моя очередная уловка, как бы отсрочка, чтобы вновь и вновь с возросшей силой ощутить чувство экстатического наслаждения в очередном разделении.


Картинка в представлении сменилась, стало неудобно сидеть в одной позе. Мой пациент, уперев локти в колени, и обхватив ладонями голову, ритмично покачивался взад и вперед, укачивая себя как ребенка. Как странно порой течет время на аналитических сессиях. Еще десять минут назад он жаловался с юмором на своего шефа, на свое бессилие и на мой вопрос, что же ему мешает проявлять себя центром автономной активности? Он не задумываясь, выпалил: «Черт, черт его знает». «Черт»? переспросил я, даже не предполагая того, что услышу в ответ. «Разве я сказал черт»? удивился он. Как-то странно засмеялся и после паузы несколько раз прерываемой только ему понятными вставками смеха, медленно, на каком-то автомате стал рассказывать эту историю. И вот он кончил. Его рассказ был словно пример из психоаналитического учебника. Откуда ему знать о механизмах защиты, изучаемых в психоанализе и психиатрии? Знал или он о параноидно-шизоидных стадиях, расщеплении и чувстве дереализации? Его психическая реальность дала ему хорошо знакома, но пока еще не понятна. Ему человеку ХХ1 века, айтишнику с отличным университетским техническим и философским образованием даже в голову не приходило как на почве неврозов и психозов переплетаются религиозные и психиатрические догматы. Да и мне жизнь в параллельных мирах больше не казалась такой уж фантастикой. На сегодня сессия окончилась и как знать, сколько еще раз посмотрит на нас из черной бездны через мертвый глаз деда Иосыпа вечный преследователь бабы Розы. Сколько еще раз крикнет на нас властный и по-мужски резкий голос старшей сестры бабы Розы, за глаза прозванной группенфюрером?


А кто окликает тебя мой любимый читатель?

17741006 1460722423960121 1726274256 n
Эдуард Анатольевич Ливинский
Поделюсь с друзьями