29 июля 2017
Бион Уилфред. Итальянские семинары. Семинар девятый, 17 июля 1977 года
Bion9

Поскольку мы занимаем ответственное положение, мы все так или иначе озабочены психическим здоровьем. Я не рассматриваю это как часть нашего непосредственного обсуждения того, что мы, как обычные люди, чувствуем. Как люди, занимающие ответственное положение по отношению к нашим пациентам, и то как мы чувствуем себя умственно или физически, не должно  вызывать никаких последствий. Это важно для нас самих, но других это не должно затрагивать. Неважно, как мы физически или умственно устали — все эти вопросы не имеют особого значения. Это только факты, как и любые другие факты, с которыми мы можем ничего не делать и с которыми никто другой не собирается чего-либо делать. Ваше психическое или физическое здоровье - это факт, такой же как погода или место, в котором вы работаете, который в любом другом случае и не имеет никакого значения. Какими бы ни были эти факты, мы как люди, занимающие ответственное положение должны быть способны мыслить ясно, независимо от того, что происходит.

Наша задача состоит в том, чтобы быть чувствительным к страданиям людей, которые приходят к нам за помощью, но не настолько быть под их воздействием, чтобы позволять им вмешиваться в наши мысли явно не о работе. В определенных ситуациях мы можем вполне осознавать опасность, в которой мы находимся, особенно тогда, когда нам угрожают физической расправой. Также важно, что мы должны продолжать трезво мыслить даже тогда, когда становится ясно, что наша жизнь в опасности. Но в большинстве случаев, такого рода опасность вовсе не очевидна; обстановка, в которой мы находимся достаточно комфортабельная и, как следствие, действует успокаивающе.

В войну, большинство людей, которые ведут боевые действия, знают, что то, что есть медицинские услуги не имеет особого значения. Это может быть очень соблазнительным и может оказывать определенное давление, так что войска будут думать о том, что за ними кто-то присмотрит, вместо того, чтобы сражаться с врагом. Даже нарисовав такую картину, я обращаю внимание на то, что это является неким упрощением. Трудно осознать, что аналитики будут помогать психическим пациентам перед лицом любой опасности. В психической сфере этот момент может стать ясным, когда мы окажемся один на один в комнате с особо буйным пациентом; существует не так много вещей, которые мы можем сделать при этом, потому что большинство из нас не обладают достаточной мышечной и физической силой, чтобы справиться с таким больным. Мы должны быть готовы использовать те физические возможности, что у нас есть. Например, если Ваш кабинет находится высоко, то очевидно, что пациент может сам выброситься из окна, или выбросить аналитика. Таким образом, чтобы в течении всего времени приема видеть пациента, расположитесь между ним и окном. Хотя, на самом деле, предпочтительнее не иметь такое расположение кабинета, чтобы не облегчать пациенту возможность самоубийства или убийства с помощью расстояния между кабинетом и землей внизу.

Я обнаружил этот несколько настораживающий, но тем не менее стимулирующий факт, когда я был директором Лондонской клиники психоанализа, где не было лифтов, и все наши пациенты должны были подниматься на самый верх дома, чтобы попасть в аналитический кабинет. Я не помню, сколько ступенек они должны были преодолеть, чтобы добраться до консультационного кабинета — и, следовательно, сколько лестниц там были доступны, чтобы они могли броситься вниз с катастрофическими последствиями. Поэтому мы предприняли различные паллиативные меры, которые должны были действовать как антидот к ситуации, в которой мы оказались. Я не знаю, кто чувствовал себя лучше в результате этих шагов, но я вспомнил заявление, сделанное известным британским главнокомандующим Веллингтоном, когда он осматривал свои войска: "Я не знаю, какой эффект мои войска произведут на врага, но самого меня они ужасают."

Самый лучший и самый высококвалифицированный сотрудник у нас в анализе - это пациент; исход встречи зависит от сотрудничества между аналитиком и пациентом. И может быть очень пугающим, если мы представляем себе, что мы одни в кабинете, и зависим от пациента. Пациент может иметь выдающиеся спортивные способности и маниакальное состояние может придать большую силу, чтобы проявить эти способности. Поэтому пациент, который пытается помешать вам быть полезным, творческим или созидательным, является для вас серьезной проблемой. Как продолжать трезво мыслить, когда кто-то пытается убить тебя?

Это сравнительно простая ситуация, потому что у вас есть подтверждение ваших чувств и источников, откуда может возникнуть опасность. Положение сложнее, когда вы имеете дело с тем, что мы считаем умом, духом, душой — или другим модным термином, изобретенным для этого. Я уверен, что мы все имеем опыт разностороннего образования. Поэтому мы, вероятно, знакомы с такими словами, как "дух", "душа", "эго", "Будда", "Брахма" и так далее. Как это ни парадоксально, но мы не совсем хорошо знакомы с именем, которое, казалось бы, наиболее подходит для той "вещи", с которой мы имеем дело тогда, когда мы находимся один на один с кем-то, кто приходит к нам за помощью. Если пациент пытается выкинуть вас из окна, это может быть трудно оценить заранее, потому что он приходит к вам, потому что он хочет, чтобы вы ему помогли. Cила, которая проявляет себя в физической борьбе с вами, та же самая, с которой он живет внутри себя. Он также может бояться, что Вы не сможете сопротивляться ему физически и напуган тем, что он сам может быть не в состоянии противостоять или бороться с этой ужасающей силой.

В практике психоанализа, а не в теории - будет ли вашей задачей иметь способность видеть такие факты, как возможные? Некоторым из вас легче, чем другим: врач может тренировать свою наблюдательность, чтобы мочь увидеть, что щеки пациента не такого красивого цвета, который обычно бывает у совершенно здоровых людей; он может быть в состоянии различить румянец пышущий здоровьем и тот, про который он может сказать, если он понимает язык, на котором говорит тело, является признаком инфекции. Пациент может быть враждебным к психическому помощнику или его позиции, которым является его аналитик. Каков источник этой враждебности? Возникает ли он в индивидууме, или это инфекция, получаемая из культуры, членом которой он является?

Я прожил достаточно долго, чтобы помнить, что в свое время психоанализ был в моде среди интеллигенции. Я уверен, что все из нас помнят времена, когда какое-либо конкретное поведение или убеждения были модны. Я помню, когда было модно читать Сагу о Форсайтах[Джон Голсуорси]; потом это было позабыто; затем снова было возрождено, благодаря преобладанию телевидения и свидетельству наших глаз. Так что, по всей видимости, история была обновлена. Однако, что действительно является важным — и это сложный момент для описания, это то, что это реальная Сага о Форсайтах, фундаментальная история, факты, реальность. Единственное, что я могу назвать "истиной". Что не собирается быть затронуто модой или чем-то, что мы обнаружим, думая об этом.

Теперь перейдем к чему-то более научному, например к математике: визуальная геометрия Евклида — линии, точки, круги — понемногу становилось очевидным, в течение ста лет или около того, что она не отвечает жизненным требованиям людей, использующих ее. Но я думаю, что существовала реальная геометрия, который судя по всему, как бы, пыталась быть выражена. По-другому, предположу, что реальная геометрия подразумевалась в Евклидовой геометрии. Правда в том, что такая неявная истина была своего рода Спящей красавицей в ожидании освобождения, в ожидании кого-то или чего-то, чтобы прорваться через барьеры, преграды и всякий сор и пробудить истинную геометрию. Иными словами, Евклидова геометрия и все ее адепты построили заслон против появления истины, пока, наконец, господство линий и окружностей перед нашими глазами не было свергнуто координатами, как следствием обнаружения и применения алгебраических мыслей в геометрии. Истина не меняется; истина, которая подразумевалась в Евклидовой геометрии стала явной.

Это еще один пример того, о чем я уже говорил выше: психоанализ, как модная деятельность, а мода изменчива. Поэтому, если есть хотя бы доля истины в психоанализе или в психиатрии, то было бы полезно, чтобы каждый из нас мог сделать что-нибудь, чтобы сделать эту истину явной. Но это означает отсечение огромного числа сорняков, преодоление препятствий, рационализаций. Что мы не можем позволить себе упускать из виду и что является нашей главной целью — это истина. Наши собственные умственные способности надо взращивать, но нет никого, кто бы выбрал это за нас; и мы должны уважать истину, выражена ли она нашими пациентами, нашими коллегами, музыкантами, художниками или религиозными авторитетами. Так что каждый, кто проявляет уважение к истине заслуживает нашей поддержки, и мы должны поддерживать их. Если мы хотим помочь нашим маниакальным, депрессивным, шизофреническим или невротическим пациентам, мы сами должны быть достойны уважения. Это может быть частично решено приходом к аналитику и другим людям, кто может помочь нам узнать, кто мы есть на самом деле. Но в той позиции, в которой мы оказываемся — в положении, которое, можно сказать, досталось нам — мы-авторитет, мы-родители, и для нас нет никого, кроме нас самих. Немного изменю это заявление: пытаясь помочь пациенту, как некий случайный бонус, мы получаем возможность что-то узнать о себе.

Вернемся снова к модели реальной физической борьбы: если, случайно, мы выживем, мы сможем что-нибудь узнать о себе. Книга, написанная в годы Первой Мировой Войны, описывает ситуацию вечной и нескончаемой войны — войны разума. Автор цитирует мысль, которая была явлена задолго до психоанализа: "от этой борьбы нет избавления". Тут мы можем сделать перерыв в этой дискуссии, отдыхайте, но это не значит, что борьба отдыхает — это не так. Болезнь — психическое заболевание, физическая болезнь — не берет отпуск. Вот почему мы должны быть настолько надежными и здоровыми. Каковы бы ни были наши трудности, мы должны помнить, что дело не в наших трудностях, а в нашей работе — работе, которая никогда не останавливается независимо от того, делаем мы что-либо или нет. Был знаменитый воин по имени Крилон, которому Генрих IV как-то сказал: "Иди повесься, храбрый Крилон; мы воевали на Арке и тебя там не было".[1]

Вопрос: Я всегда чувствовал, что то, что мы думаем о других людях, обязательно имеет какое-то влияние на них, даже если мы не раскрываем наших чувств.

Бион: Это осознание может рассматриваться как часть доказательств существования человеческого разума. Это обычно довольно легко увидеть, когда мы вступаем в физический контакт с кем-то или чем-то, чего не замечали. Ребенок может наткнуться на стол или стул, или больно упасть; затем он хочет ударить по столу или стулу или по полу, потому что тот был непослушным и навредил ему. Дело обстоит не так легко — если вообще это можно назвать простым — когда вы имеете дело с состояниями сознания; то есть, когда вы знаете, что вы "в контакте" с кем-то, кто не является вами. "Характер" этого, похоже, не наблюдается нами, пока он рассматривается как часть наших физических чувств - нашего зрения, обоняния, слуха и так далее. Тем не менее, даже младенец, кажется, способен сказать, когда все спокойно, а также когда объект, от которого оно зависит присутствует рядом. В этой связи обнаружение и понимание зависимости, а также обнаружение и осознание одиночества, являются основополагающими. Эти основополагающие чувства, мысли и идеи могут всплывать много лет спустя. Конечно, очевидно, что мы зависим от существования чего-то, что не является нами и, в то же время, что мы находимся один на один с той вещью, от которой мы зависим. Но, как аналитики мы зависим и находимся один на один с тем, что мы называем "ум". Поэтому важно, чтобы мы не были перегружены этими последними модами, либо убеждениями или сомнениями, но все же мы должны оставаться способными осуществлять такие суждения с учетом фактов, которые не осознаются нами.

Во время неурядиц, в то время, когда лидеры страны осуществляли революцию против существующего порядка, Мильтон писал: "Сойди на помощь мне, расторгни мрак очес./ О, муза, просвети меня огнем небесным!"

Как аналитики мы должны вступать в контакт с кем-то, кто приходит к нам за помощью. Мы можем ошибаться, быть так же уязвимы, как любой офицер, унтер-офицер, или любой из их войск. Но как люди несущие груз ответственности, мы не имеем права сказаться больными, или убегать, или свободно выражать свои эмоции. Мы такие же трусы, как и любой из наших войск; мы так же ошибаемся, как и тот, кому мы пытаемся помочь. Но так или иначе, мы наследуем авторитетную позицию; и о том, как мы получили ее, может быть очень трудно говорить. Даже если оглянуться на историю своей жизни, вам по-прежнему будет трудно сказать, как так получается, что вы находитесь в такой позиции, являясь одним из авторитетов, одним из помощников. Виктор Гюго описал опыт, который является общим для армии и для ее противников, как один из кошмаров. Мы тешим себя иллюзией, что противник очень мощный, храбрый, хорошо подготовлен, хорошо экипирован: враг, вероятно, разделяет те же эмоции по поводу нашей собственной армии. Но если писатель способен игнорировать такие умственные и физические формы, то можно увидеть, что такие переживания являются общим кошмаром для обеих армий.

Эта сложная ситуация была проиллюстрирована во время Рождества в 1914 году, когда противостоящие войска британской и немецкой армий побратались и играли в футбол друг против друга на ничейной земле, в Рождество Христово. Подражая Веллингтону скажу: я не знаю, какое воздействие это оказывает на противника, но я могу сказать, что это пугало наш Штаб.

Чем дальше мы отходим от линии борьбы — практики психоанализа, психического здоровья, психиатрии — тем больше мы становимся осведомлены о свирепости личного состава, свирепости теоретиков. Если бы они добились своего, кровопролитие было бы ужаснейшим.

Это кажется мне ответом на вопрос заданный спикером. Мне жаль, что я дал такой многословный ответ — вещь сама по себе гораздо более краткая: реальные переживания влияют на пациента и влияние их на него происходит почти мгновенно.

Вопрос: Я хотел бы принять приглашение доктора Биона говорить о трудностях, с которыми мы встречались в нашей работе. Позвольте мне рассказать вам о пациенте, которому диагностировали смертельное заболевание — острый лейкоз — после двух лет анализа. Пациент был только частично в курсе своей болезни. Ему снилось, что он лежал на диване или столе, который был одновременно и аналитической кушеткой и столом для  переливания крови; он был готов упасть, но потом он вроде бы нашел опору в виде стержня, на котором он смог повернуться горизонтально. В этой ситуации мы не можем говорить, что сон символизирует время — часы — но  мы говорим о том, что сам пациент это время: он как стрелки часов. Если пациент время, а не символ времени, позвольте мне спросить доктора Биона, чем по его мнению должен быть или может быть аналитик.

Бион: Мы можем подойти к этой проблеме, в первую очередь, с общей точки зрения и выразить общий принцип. Мы подчиняемся определенным правилам дисциплины, которой овладевали или которую изучали. Однако, как практикующий врач или аналитик, вы подавите ваше видение и сконцентрируете внимание на области, которая является наиболее закрытой. Говоря в более философских терминах, общий принцип превращается в конкретный случай.

Если вы спросите меня, в чем заключается моя работа, я не могу сказать вам, но я могу сказать вам, что я думаю по этому поводу. Это решать вам — вы единственный человек, кто может думать о том, в чем ваша работа. Сужая наш взгляд дальше, давайте взглянем на данного конкретного человека, о котором я слышал какие-то факты, которые мне говорил последний оратор. Смерть этого пациента интересует меня не больше, чем его рождение. Та малость между рождением и смертью — вот, что интересует меня. На самом деле, это может быть очень небольшой промежуток, ведь есть такая вещь, как детская смертность, смерть при рождении или смерть от несчастного случая. Так что я не думаю, что есть много чего в этом крошечном пространстве между моментом рождения и прекращением жизни — как я уже сказал, жизнь может завершиться практически на старте, или даже до того, как человек становится "сознательным", как мы это называем.

Этот конкретный пациент сказал, что умирает. Что опять-таки не впечатляет меня; мы все умираем, так как мы, собственно, живем. Но это интересует меня, если жизнь и время, которое осталось у него, стоит того, чтобы прожить ее или нет. Мы не знаем, что мы умерли — я уверен, что кто-то другой рано или поздно продиагностирует это. В данном случае, говорится, что была лимфатическая лейкемия. Это может быть чем-то еще; это может быть смертью ума человека. Я встречал людей, чьи тела были до сих пор живы, но мертвы их ум, душа или дух. Вернемся снова к более конкретной точке зрения, к очень сфокусированному взгляду, в котором мы не беспокоимся очень много обо всех этих общих принципах, а должны сосредоточиться на вопросе, есть ли искра, которая может быть раздута в пламя так, чтобы человек мог бы жить какой-нибудь жизнью, есть ли какой-нибудь капитал в его банке жизни? Сколько такого витального капитала имеет этот человек? И может ли он содействовать использованию этого капитала для благотворного воздействия на него?

Несмотря на то, что этот пациент и говорит, что у него лейкемия, смертельная болезнь, и так как я не могу предсказывать будущее, я не знаю, от чего он умрет; я знаю, что умрет он не от смерти, потому что смерть - это не болезнь. Это просто одна из этих впечатляющих цезур.

Этот пациент живет в определенной культуре — и я так понимаю, что он никому не рассказывает, что у него лимфатическая лейкемия, и я сомневаюсь, что это вообще что-то значит для него, если он является профаном. Но у меня нет причин сомневаться в том, что он может истолковать определенные физические факты. Какова его интерпретация подобного поведения, которому он подчиняется в своей культуре? Кем он считает аналитика? Он тот, кто поможет ему жить или умереть? Снова расширим наше видение - большинство из нас могут пускаться во множество мероприятий, которые с большей вероятностью ведут нас к смерти, чем к жизни; мы принимаем внутрь нашей пищеварительной системы вещества, которые являются ядовитыми. Нет ничего плохого в алкоголе, но мы можем использовать его для отравления нашего организма; нет ничего плохого в воздухе в наших легких, но в действительности мы дышим загрязненным воздухом или курим и вдыхаем дым. В Британии есть предупреждение в обязательном порядке печатать на всех пачках сигарет и на всей рекламе табачных изделий: "Курение вредно для здоровья". Это заявление, как предупреждение, стало частью ритуала курения; оно является частью красивой, соблазнительной картины удовольствия и наслаждения от курения. Это делается солидно и даже научно, говорится о сигаретах "с низким содержанием смол". Я никогда не курил смолу в своей жизни — и я не заинтересован в покупке смолы, так я вижу, как я эффективен, потому что я не курю смолу. Теперь, я могу приобрести для курения табак — если, конечно, производители будут чувствовать, что было бы выгоднее продать мне его с низким содержанием смол. Я вижу, что это может быть дешевле, делать большую сигарету с большим комком ваты вместо гораздо более дорогого табачного листа.

Опять сужая наш взгляд, приблизимся к тому, что нас интересует: к уму. В то время как тело этого пациента зависит от различного рода соматической поддержки, что мы можем предоставить ему в качестве метода психической поддержки? Безусловно, на этот раз аналитик знает много о пациенте, поэтому он может рассказать пациенту много разных вещей о лимфатической лейкемии. Чтобы расширить картину, я мог бы так сказать: "на мой взгляд, он должен сказать ему правду". Опять же сузим это: что есть правда? Что аналитику известно об этом, и что поможет пациенту в его понимании, если аналитик попытается общаться с ним?

Я извиняюсь за то, что трачу такое долгое время, чтобы обсуждать такие очень простые моменты. Но мы еще не дошли до одного момента — а именно, что аналитик должен сказать, чтобы этот пациент мог его понять. Вполне возможно, что пациент может почувствовать, что этого конкретного помощника больше интересует его жизнь и стоит ли она того, чтобы жить, чем различные ритуалы и процедуры, которые более уместны с умирающим. Если это так, он мог бы чувствовать, что это предмет, с которым он соприкасается, даже если это не физический контакт — может быть полезным и понятным. Психоанализ это или нет в данном случае — я не беспокоюсь, потому что мне не интересна на данный момент теория, а только практика, жизнь. Находится ли пациент в начале своей жизни, рождаясь, или же он находится на другом конце спектра, приближаясь к смерти, он может почувствовать присутствие дружелюбного или дающего жизнеспособность объекта.

Я думаю, что это очень трудно решить, избегая правды и начав говорить какую-то приятную ложь. Это тяжелый труд, и мне кажется, что это не стоит делать, ведь как следствие этого, ваш собственный разум, характер, личность будут испорчены. Наша способность говорить правду умрет через ложь, которую мы говорим другим людям.

Давайте попробуем привлечь для решения этой проблемы объединенную мудрость всех нас. Если бы вы были в таком положении, что бы Вы сказали пациенту? Видимо, у него было то, что он называл "сон". Это означает, что он был в другом состоянии ума, отличного от того, в котором он находился, когда он проснулся, "сознательного", и вел с вами разговор. Сон, который он рассказывает вам, фактически о том, что он находится в состоянии ума отличного от того, когда он в сознании, и думает о том, что случилось, когда он спал. В этом разговоре, чем мы больше всего будем впечатлены? Фактом того, что он не спит и в сознании? Или тем, что он также находится в состоянии ума, которое является "похмельем" от того состояния ума, в котором он был, когда спал?

Я вспомнил цитату из Потерянного Рая Мильтона, в которой он говорит, "...Туман застит глаза / Очистить, разогнать...". Может ли аналитик забыть все, что он слышал или узнал о лимфатической лейкемии? Эти "факты" образуют туман, скрывая правду, которая может помочь этому человеку, чтобы прожить свои оставшиеся часы, недели, месяцы, годы возможно, таким образом, которым стоит жить.

Можно привлечь внимание пациента к тому факту, что он боится, что когда он беззащитен, как, например, тогда, когда он спит — то аналитик может подвергнуть его такому же самому виду лечения, как и все другие врачи. Так что, по сути, психоаналитический разговор, как кажется ему, тот, что высасывает живительную субстанцию из него. Его кровь может быть очень дефектным материалом — в ней много белых клеток, которые не действуют благотворно — но это единственная кровь, которая у него есть.

Переводя это в психический план: больной прекрасно осознает недостатки своего характера. Но он не хочет потерять такую душу, какая у него есть. Вы могли бы попытаться сказать, "Вы не боитесь, что я пытаюсь вылечить вас, но, что мое лекарство убьет вас, забрав все хорошее, что у вас есть". Я не хочу придавать никакого значения этой конкретной интерпретации, потому что, на самом деле она ничего не стоит — я не лечил этого пациента и поэтому я не знаю его.

Я знаю, что нет большего насилия, которое вы можете позволить совершить над собой, это когда вы позволяете кому-то, кто не является вами  вторгаться в частную жизнь вашего собственного ума. Поэтому пациент может испугаться аналитика, и боятся себя в разговоре  с аналитиком. Аналитик, несомненно, будет подвергаться давлению; он обязан быть атакован — "зачем дразнить умирающего человека всеми этими вещами, которые могут быть уместными, если пациент будет жить?" Трудно отстаивать свою позицию, которая будет означать что-то вроде: "Да, но у этого пациента все еще есть несколько минут, часов, дней, недель жизни, и поэтому было бы полезно для него, чтобы знать, о чем я говорю ему." Находимся ли мы в добром здравии или же мы страдаем от смертельной болезни, может все-таки стоит знать, как использовать наши умы.

Вопрос: И выжившие? Что вы можете сказать о выживших?

Бион: Выжившие, конечно, могут размышлять и чувствовать. Факт смерти настолько впечатляющий, что он почти всегда вызывает беспорядок в мыслях; мысли и чувства, которые мы позабыли, осознаются. Таким образом, у нас есть опыт, который является более мощным, чем любой психоаналитический опыт, потому что это реальная жизнь. В организованной, социализированной группе, смерть важного человека - или смерть символа важного человека, кого-то, кто мог бы представлять или напоминать вам об отце или матери нации - решается путем сложных ритуалов. Иногда они проводятся с участием вооруженных сил, которые совершают медленный марш за телом к месту погребения в сопровождении музыкальных произведений, таких как "Похоронный Марш" Саула [оратория Генделя], или, "The Flowers of the Forest Are All Gone Away" [традиционно: в память погибших в Битве при Флоддене в Шотландии в 1513 году]. Как только тело захоранивается, войска, представляющие нацию, удаляются в быстром темпе. Медленный марш - депрессия, траур, вплоть до момента погребения, а затем — быстрый марш! Что, я думаю, является глубокой групповой реакцией: это напоминание о том, что когда мертвые мертвы, то это конец истории; это время, чтобы обратиться к живым.

Я думаю, теперь мы могли бы также рассмотреть обратную сторону этого — должны ли мы препятствовать тем, кто хочет умереть? Разве тот факт, что мы призваны быть помощниками дает нам право вмешиваться в жизнь кого-то, кто не хочет, чтобы им помогали? Здесь есть трудность: мы должны принимать во внимание, какие доказательства приводят нас к предположению, что человек не желает, чтобы ему препятствовали и не обращать никакого внимания на те предупреждения, мнения или советы, которые будут способствовать продолжению жизни. Конечно, очень важно, думает ли человек, который не хочет жить, что загрязняет атмосферу для выживших.

Кто или что является теми силами, которые благоприятствуют психической смерти? Было бы полезно знать, что такое хорошее психическое питание - что означало бы также знать, что такое плохое психическое питание. Преимуществом групповой ситуации является то, что вы можете обследовать всю группу и, возможно, обнаружить источники инфекции в ней. Вся группа могла бы напомнить вам о различных аспектах вашей собственной личности на разных этапах вашего развития. Вместо того, чтобы увидеть ее в повествовательной форме, от А до Я, вы могли бы, так сказать, увидеть все буквы алфавита, расположенные на одной плоскости. Это наглядный способ избавления от временной компоненты  — мы обмениваем временной компонент для визуального подчеркивания на пространственный компонент. Тут и там для себя можно увидеть подобное поведение, активность, которая была предназначена, чтобы уничтожить групповой потенциал для обучения и развития собственных способностей. Когда вы чувствуете потребность в тишине, и, возможно, имеете шанс услышать ваши собственные мысли или идеи, тишина может быть нарушена. Шум становится настолько велик, что Вы не можете внимать собственным размышлениям. Это одна из ваших проблем, если вы занимаетесь образованием: пытаясь это сделать доступным для людей, которым не знаком такой опыт или знания, какие у вас есть. Родители оказываются в таком же положении по отношению к своим детям — они хотели бы сделать что-то для них. И это также относится к человеческой семье, а не просто кровным родственникам.

Вопрос: Я иногда уделяю некоторое внимание тому, что вы могли бы назвать состоянием легкой хронической деперсонализации — это состояние, при котором умственные способности, уменьшается как в реальной жизни, так и во сне, так что возможность познания факта или эмоции, или даже смысла фактов, уменьшается. Мне кажется, что такая ситуация имеет компоненты, которые проистекают как из группы, так и от индивида. Может ли доктор Бион сказать, как мы можем определить или найти координаты, чтобы определить источник такого состояния ума, и почему, по крайней мере по моему собственному опыту — выходить из такой ситуации, даже если это признается полезным и ростостимулирующим, оказывается больно, опасно и утомительно.

Бион: Как обычно, проще поговорить об этом в более гипертрофированной форме: пациент, который кажется, никогда не упоминает о себе, говорит обо всех — я имею в виду конкретного пациента — он постоянно выливает на вас информацию о характеристиках очень большого количества людей, всех членов общества, членов которого он себя считает. Такое состояние, как это, может быть более поздним этапом того, что Мелани Кляйн описывала в качестве инфантильной всемогущей фантазии, фантазии избавления от характера или личности. Взрослый человек видит недостатки во всем: что мне кажется не сильно отличается от той теории эвакуации вовне всех тех черт, которых боятся и недолюбливают, и которые преследуют их потом извне. Каждая аналитическая интерпретация, каждый человек и вещь, расцениваются как преследование, потому что они напоминают пациенту о себе и своем страхе перед этими сущностями, которые потом начинают соединяться с его собственной личностью.

Давайте вернемся к этому хроническому случаю. Мы можем снова возвратиться в групповую ситуацию и сказать, что большинство из нас представляют собой хроническое состояние? Мы не только индивидуумы, которым мы придаем какое-то значение, потому что это наш индивидуальный взгляд на самих себя как на личностей, но мы также отдельные кусочки из общей картины. Так что я хочу больше знать о том, что подразумевается под словом "хронический". Это, собственно, ссылка на "хронос", время? Что это за "хронический" или "хронос"? Что это значит?

Вопрос: Я думаю, что я могу быть более точным: мне кажется, что "хронический" описывает состояние, где нет ярко выраженного различия между двумя ситуациями. Во-вторых, мне кажется, что "хронический" также имеет свойство не быть легко различимым, в смысле не проявлять себя как очевидный факт.

Бион: Это может быть тем, что психоаналитики пытаются описывать, когда они рассуждают о "латентном периоде". Мне легче верить в то, что мы только что описали себе, как состояние латентности, а не как латентный период. Таким образом, пациент может некоторое время представлять собой безликий ландшафт. Есть ли что-нибудь, что находится выше такого уровня однородности? Одна вещь, конечно, сразу же приходит на ум — а именно, предстает качеством ничтожности. Я постараюсь выразить это наглядно, напоминая вам об окончании пятой книги "Энеиды" Вергилия: он описывает Палинура, который был кормчим корабля, который должен давать указания остальному флоту. Сомнус предстает перед Палинуром и принимает очень привлекательный вид, будто бы все идет хорошо. Море спокойное, нет облаков, нет никакой опасности нигде. Однако Палинур говорит, что тот не так невинен, несмотря на то, что его лицо на поверхности Средиземного моря спокойно. Он привязывает себя к румпелю и кормовому парусу, но Бог швыряет его в море с такой силой, что тот тонет и уносит с собой корму судна. Теперь посмотрим на спокойную и однородную поверхность данного пациента — ничего не отображается. Что случилось с бурей?

Что можно сказать про этого пациента? Должно быть нечто, что заставляет его мускулатуру реагировать и приводить его в поле зрения аналитика. Мы могли бы указать ему, что, кажется, абсолютно нет причин для того, чтобы он приходил поговорить с аналитиком. Единственной вещью неправильной в этой истории является присутствие пациента. Поэтому мы можем обратить внимание на то, что есть какая-то тайна, которой противостоит ваша пара, и что является скрытым фактом.

Если обратить внимание пациента на этот факт, то он может быть в состоянии и дальше содействовать вам; он не может знать многое о себе, но то, что он знает много больше того, что кто-либо когда-либо знал. Пациент знает — а никто другой не может — что это такое, быть им и иметь его мысли и чувства. Так что если вы можете привлечь его внимание к этой тайне, и что он находится в комнате, то он может быть в состоянии, исходя из своего богатого багажа знаний — действительно богатого, даже если пациент ребенок — пролить на это свет. И тогда это позволит дать вам другую интерпретацию.

Возьмем предыдущего пациента, о котором мы узнали: если он способен интерпретировать все эти любопытные факты о больничной палате, кровати, иглах для подкожных инъекций и так далее, что он думает они означают? Что он думает об интерпретации всего этого аппарата? Зачем говорить с аналитиком?

Можно сказать, что вопрос тот же в обоих случаях: зачем говорить с аналитиком? Конечно, это может быть потому, что пациент уверен, что аналитик ничего не знает о нем и ничего не скажет страшного или тревожного. Но это очень маловероятно, потому что большинство из нас в свое время рассказывали истории того или иного рода с целью ужаснуть нас самих. Мы даже играем в игры, как солдаты на войне. Но в какую игру они хотят играть сейчас с аналитиком? Почему эти два человека говорят с аналитиком? Часть чего это? Что это за разговорное соитие такое? Я позаимствовал термин из сексуального опыта, потому что я думаю, что есть что-то в способности к общению, которое не совсем отличается от способности иметь физические отношения. Психоаналитический разговор - это своего рода детская игра, просто в детстве игра являлась своего рода имплицитной реальностью; он же является отсылкой к чему-то в настоящем. Эта группа отсылка к чему-то, чего мы еще не знаем, а именно — к будущему. Есть ли какие-то рудиментарные остатки в обоих этих разговорах? Есть ли что-то, что напоминает вам об кусочках, остатках предыдущего разговора? Есть ли какие-нибудь остатки, любые проглядывающие кусочки, обломки, которые напоминают вам о любви или ненависти?

Здесь мы можем предположить, что должна быть какая-то причина для желания собраться вместе. Это не значит сказать, что наши чувства неприязни или ненависти исчезли, даже более того, что бури исчезли навсегда, потому что на поверхности Средиземного моря спокойствие. Так что, даже если мы рассматриваем доминирование дружеских отношений, которое заставляет нас всех собраться вместе, что остается в остальной части нашей личности? Если мы захотим прервать встречи или крушить мебель, что произойдет с этими импульсами? Может быть иногда напоминать себе о цивилизации? Есть тонкая пленка цивилизации, которая охватывает все наше человеческое сообщество. Соединенные Штаты, Соединенное Королевство, и теперь Организация Объединенных Наций — как объединение всех нас...

Франческо Коррао: Группа, вероятно, место — локус и топос — привилегированное место, где пространство и время, женское и мужское, любовь и ненависть, правда и ложь, все собрались вместе. Теперь это представлено все вместе и это тяжело нести и трудно трансформировать. Поэтому мы нуждаемся в поддержке и руководстве того способа мышления и метода, который является и проблематичным и объединяющим в одно и то же время. У меня такое ощущение, что доктор Бион снабжает нас - снабжаемый нами - таким способом мышления, и что он сам собой представляет силу в здесь-и-сейчас, потому что он воплощает в себе силу мысли — ее функцию, ее использование и ее коммуникацию. Эти группы научно-исследовательских центров - первый, Поллайоло, а затем и остальные - сосредоточились на области, определяющей взаимосвязи между группой и аналитической функцией.

В конце концов, не стоит забывать, что взгляды Биона порождают чрезвычайно интенсивный и расширенный аналитический опыт. Мое чувство — или возможно я должна сказать, это наше чувство — глубокая благодарность доктору Биону за то, что позволил нам вкусить всю глубину своей мысли.

Бион: Я благодарю вас за то, что выразили благодарность. Я надеюсь, что не будет выглядеть невежливо, если я скажу, что я могу сравнить ваше описание моих вкладов с тем мной, которого я знаю и который мне не очень нравится. Ближайшая метафора, которую я могу дать этому: листок, падающий с дерева — никто не знает, какой стороной вверх он упадет. И когда я оглядываюсь на то, что я знаю о моей жизни, я никогда бы не смог догадаться, что я хотел бы быть здесь сегодня, в это время и в таком положении.

Есть отрывок в стихотворении Йейтса, Соломон и Ведьма, в котором он говорит о "выборе и случае": 

Когда ж кончается убивство,
На ложе может сойти отчаянье,
Ведь каждый воображенный образ
Туда приносит свой реальный образ;
[У. Б. Йейтс, Соломон и Ведьма]

 "Путь окончен, если встречей / Истинной любви отмечен;" [Шекспир, "Двенадцатая ночь"]. Я не думаю, что путь оканчивается встречей влюбленных; он начинается в этой точке. Как вы думаете, является ли рудиментом эта больничная койка и кушетка аналитика, любая сохраненная возможность любить или позитивные отношения между этим человеком, который называет себя аналитиком и этим человеком, который назовет себя как-то по-другому? Чему эта группа, вероятно, даст рождение? Какой мысли или идее или действию? И какое отношение может произойти между ней и другими группами? Любовь или ненависть? Борьба или бегство? Зависимость или свобода?

 


 [1] “Hang yourself, brave Crillon. We fought at Arques, and you were not there.” ― Henry IV of France (Источник: http://izquotes.com/quote/376334

Поделюсь с друзьями