29 июля 2017
Бион Уилфред. Итальянские семинары. Семинар второй, Рим 9 июля 1977 года
Titanic

Вопрос: До вчерашнего семинара мне было любопытно узнать, что доктор Бион думает о музыке. Я размышлял о своем аналитическом опыте, когда понял, почему моя пациентка предпочла музыку анализу и почему она пыталась - в самом начале - искать в самом анализе музыку, по вполне определенным причинам: музыка изгоняла особенно страшный визуальный опыт, связанный с фобическими пространствами. Ей удалось растворить ужасающий жизненный опыт в звуках и уложить их вместе обратно в мелодию и использовать звуки только определенного тона и высоты. Если музыка шла прерывисто и рвано, звуки напоминали ей видимый ужас, практически телесный, трехмерные изображения в крохотном клаустрофобическом пространстве. Но я объяснял возможность видеть такие образы ее фантазией о Циклопическом глазе - третьем ментальном глазе, как называют это психологи, - который она наглядно представляла себе.

Опыт с другим анализантом направил меня мыслями к Улиссу, который превратил себя в "никто", чтобы не быть увиденным и съеденным Полифемом. Так что я подумал, что д-р Бион считает, что мы также можем вызывать Циклопическое восприятие, которое связано с музыкой и анализом, как продемонстрировали некоторые психологи.

Думает ли д-р Бион, что есть какая-то связь между всем этим и проблемами музыкантов, которые играют не читая нот и другими, которые могут играть только если перед ними есть партитура?

Бион: Если ваш пациент музыкант или имеет музыкальные способности, то вполне вероятно, что в кабинете вы можете услышать слова и музыку. Проблема пациента - это не просто его отношения с аналитиком. Очевидно, что аналитик как персона для пациента отвечает только за несколько сеансов в неделю в течение ограниченного периода времени - это не должно быть постоянной привязанностью. Тогда почему пациент вообще приходит? Это, конечно, не потому что он не согласен в чем-то с аналитиком, или любит аналитика, аналитик - это не такой уж важный человек. Насколько мы обеспокоены тем, что реальная проблема в несогласии пациента с самим собой. Психоаналитические теории о том, что есть психические конфликты легко упускают это из виду, но, на самом деле, это очень важно. Однако, как временнАя связь, которую вы можете увидеть, это отношения между этими двумя людьми - аналитиком и анализантом.

Возвращаясь к предыдущему докладу - и это то, что придает второстепенное значение всему характеру обсуждения - что произошло бы с вами, если бы вы были засыпаны словами, которыми этот пациент бомбардирует своего аналитика? Предположим, что аналитик является чувствительным к тому, что он наблюдает, и сообщает об этом пациенту - это то, что мы теоретически должны делать. Воспринимая вначале все слова: что касается аналитика - какие чувствительные места у него этим стимулируются? Существует широкий спектр стимуляции аналитика: остатки его классического образования, знание греческой мифологии, знаний или опыта в какой-либо другой культуре. Он теперь свободен, чтобы показать, кто он, выбирая, скажем, греческую мифологию, или психоаналитическую теорию или психологическую теорию. Так что с этой точки зрения аналитику предлагается высказать свое мнение о том, кто он.

Что насчет музыкального сопровождения этой массы словесной информации и стимуляции? Пациент действительно дает представление полного оперного опыта, слов и музыки. Проблема в том, что аналитику с этим делать? Что бы он ни делал, пациент будет идти дальше, что-то всегда пациент сможет сам интерпретировать.

Опять отождествляя себя с аналитиком: что вам делать, когда вы завалены таким обширным разнообразием мифологии, истории, классической истории и музыки? Есть еще один момент, что пациент, вероятно, знает, что у аналитика медицинское образование; он, следовательно, может стимулировать по своему выбору какие-то медицинские знания аналитика. Например, у этого конкретного пациента могут быть проявлены телесные симптомы заболевания крови. Что аналитику делать, когда он чувствует, что пациент нуждается в лечении и, в то же время, аналитик хочет остаться аналитиком?

Я задаю этот вопрос, потому что в достаточно враждебных сообществах будут только рады, чтобы обвинить в халатности врача, которому не удалось распознать, что у пациента то или иное заболевание крови и что эта проблема вообще не психического характера. Я знаю, такое происходило: аналитик был обвинен в том, что был не в состоянии поставить диагноз, что это был случай рака и следуя дальше - по мнению пациента - ошибочно интерпретировал в психоаналитических терминах онкологическое заболевание, которое окончательно разрушило пациента.

Я должен быть подозрительным к "шуму", производимому пациентом, который бомбардирует меня такой массой фактов. Аналитик может быть оглушен, ослеплен и поставлен в положение, в котором он практически не может использовать свои чувства, потому что они всеподвергаются бомбардировкам.

Допустим, пациент показывает признаки физической болезни, просто демонстрируя их. Я думаю, что в этом случае я бы сказал, "в отношении физических жалоб вам надо обратиться к своему врачу. Но сейчас мы должны рассмотреть в этом что-то еще". Из всего многообразия материала, который я предложил на выбор, я хотел бы выбрать то, что мне кажется будет психоаналитически соответствующим. Это довольно просто в качестве общей теории; на практике это далеко не так. В такой массе информации шум настолько велик, что Вы не можете услышать в этом шуме то, к чему Вы должны прислушаться. Такое впечатление, что он хочет подвергнуть меня такому опыту, чтобы все мое внимание следовало бы сосредоточить на повторении им этого слова "ужасный" - оно всплывает несколько раз. Я сильно подозреваю, что это рудиментарные остатки чего-то, что я расцениваю как субталамический страх. Я не использую это выражение в качестве выражения моих медицинских и психоаналитических знаний. Поскольку я имею отношение к этой идее, которая принадлежит мне, то я описываю ее как "спекулятивное представление".

Теперь все это очень хорошо для меня: но это не достаточно хорошо для превращения моих представлений в психоаналитическую теорию, или психоаналитическую интерпретацию. Поэтому я хотел бы услышать больше, и чтобы анализировать, минимальным условием для меня было бы, чтобы пациент позволил мне молчать как можно дольше, потому что я не хочу добавлять свой шум к тому, что пациент и так уже делает. Если мне дадут больше времени молчать, тогда я может быть смогу быть в состоянии услышать немного больше.

Ситуация в анализе вводит в заблуждение, потому что там присутствует, видимо, только один человек с аналитиком. Я нахожу свои опыты в группах полезным - группа, это почти как один человек, персонаж или личность, которые рассредоточены в пространстве. В группе я хотел бы знать, "кто этот человек, который говорит, ужасный ... ужасный … я в ужасе?" Аналогично, если бы я был врачом, я бы хотел видеть все тело, и тогда, возможно, я мог бы обнаружить опухоль, или румянец на коже, и я мог бы задаваться вопросом: "это какая-то инфекция?" Как я уже говорил, в группе можно было бы тогда найти, так сказать, происхождение, источник, инфекцию.

Приняв такой взгляд на группы, сузим наблюдения. На данный момент я буду обращать гораздо больше внимания на слово "ужасный" и слушать появление, видимо, только этого слова; но я надеюсь, если мне дадут возможность продолжать хранить молчание, я буду в состоянии обнаружить определенное сходство во всех этих "ужасный". А потом, когда все эти вещи стали бы достаточно далекими от меня, чтобы я мог нащупать и сформулировать свои наблюдения, я бы так и сделал. Но я бы игнорировал все остальное.

Однако, есть еще такой момент, который включает в себя также музыку. Возможно, вдвоем им было бы немного легче увидеть или распознать очаг инфекции, точку, которая действительно требует, чтобы быть интерпретированной. Это гораздо сложнее, чем то, как это звучит в дискуссии. Опыт практического анализа или практической медицины, или практика чего-либо другого, намного сложнее, чем дискуссии об этом.

Вопрос: Кто-то рассказал мне про психиатрическую лечебницу, где, в течение какого-то периода, профессор давал одинаковые красные свитера для матерей, которые носили своих детей на руках, пока через некоторое время, эти свитера у них не были взяты и разложены вместе на ковре. Затем все дети были поставлены рядом с свитерами, они все были одного цвета, и совсем немногие из детей смогли найти свитер своей матери, предположительно по запаху. Однако потом, глава института, где я работал в течение многих лет хвастался, что он мог определить шизофреническое состояние человека по определенному запаху, который он или она издавал, в то время как находился в этом состоянии. Я никогда не сталкивался этим и сомневался, что это правда, пока в один прекрасный день я, анализируя своего шизоидного, перверсивного пациента, который с трудом выражал свои чувства в словах, не столкнулся с тем, что на некоторых сессиях он издавал очень специфический запах, который, как правило, приводил меня в сноподобное состояние, в котором довольно тревожные образы всплывали в моей голове. Я говорю об этом, потому что мне кажется, что у нас есть еще много чего, что можно сказать о невербальной коммуникации.

Бион: Невербальное общение вообще очень трудно интерпретировать, преобразовывать или переводить в членораздельную речь. Это касается как аналитика, так и анализанта. Пациент также ожидает, что ему придется говорить невнятным языком со своим аналитиком, и он не имеет никаких слов для этого. Это происходит в различных направлениях - здесь мы можем снова это обсудить, и не только применительно к данному конкретному больному, но также признать определенное сходство между такого рода общением и пациентом, который, например, реагирует потоками слез. Слезы, как и улыбка, не значат что-то конкретное. Поэтому пациенты с такой проблемой находят способ общения, чтобы сказать то, что хотят сказать. Опираясь на рассказ, и глядя на ситуацию - от рождения до смерти - запах может быть одним из древнейших методов коммуникации. Поэтому какой-то этап в развитии пациента - или, как я выразился бы, какой-то аспект данного пациента в настоящий момент - по-прежнему является пережитком этого состояния, или того, что я вынужден называть "состоянием души". Где этот запах находится? Анатомически и физиологически мы можем выдавать все виды теорий, основанных на наших знаниях эмбриологии и так далее, но, не обращать внимания, что запах, судя по всему, появляется в комнате, где находятся именно два этих человека? Я говорю "судя по всему два человека" из-за преобладания того, что можно назвать рациональной точкой зрения - есть только две анатомических структуры в кабинете. Но трудно знать, сколько умов и личностей там находится, и кто является источником этого запаха.

Снова предаваясь спекулятивным представлениям, я бы сказал, что этот пациент действительно считает очень трудным говорить о том, что вряд ли подходит для умственной пищи. Если бы он мог случайно повторно воспользоваться такой крайне примитивной процедурой, то, возможно, он учуял бы места, где он ожидает найти пищу для ума. Но предположим, что в то же время, пациент боится сделать запах, который заставил бы его обнаружить себя, так что кто-то может прийти и охотится за ним. В этом случае я начинаю подозревать, что он иногда боялся, что он будет сожран, а иногда боялся, что аналитик заметит, что он использует для обеспечения своей пищи для ума.

Тогда почему бы так не сказать? Почему не сказать, что он хочет провести анализ чтобы его эмоциональные и интеллектуальные потребности были удовлетворены? Очевидным ответом было бы, "потому что он не может". Членораздельная речь, которая может быть понята кем-то другим и которую пациент сможет сам понять, для него недоступна. Он так боится, что нет никаких шансов получить помощь, которую он хочет получить от аналитика. Это действительно очень распространенное состояние. Я до сих пор нахожу удивительным, как некоторые пациенты считают, что они не смогут получить облегчения. И то же самое относится к аналитикам: они не чувствуют, что у них есть какие-либо доказательства того, что разговор происходящий в анализе кому-то и что-то даст. Пройдет много времени, прежде чем станет ясно, что на самом деле, аналитическое общение дает опыт, который питает обе стороны.

То же самое относится и к пациенту, который повторяет "страшный, ужасный". Все это сказано в смутной надежде, что кто-то или что-то появится, кто сможет понять, что он говорит и сможет предоставить правильную пищу для его ума. Это вопрос, и будет ли пациент в состоянии идти в анализе достаточно долго, чтобы выяснить, стоит ли это делать.

То, что я говорю - это какие-то обобщения. Изо дня в день, от одной свободной ассоциации к другой, мы имеем дело с небольшими кусочками этой фундаментальной истории. В одном случае есть проблема, как найти что-то, чем питаться, без опасения, что тебя съедят в процессе; в другом - как дать другому знать, что ты напуган, особенно в ситуации, где никто не поможет. Таким образом пациенты и прибегают к довольно туманным, примитивным и непонятным способам общения. Тогда они могут чувствовать себя, "ну, ничего не получится, но это не важно. Это не хуже, чем это было раньше". Но если аналитик не смог дать достаточно интерпретаций, чтобы привести пациента к мысли, что может быть кто-то, кто понимает его, тогда появляется страх.

Чтобы сделать этот пункт более ясным, я нарисую такую картину: группа из пяти человек уцелевших во время кораблекрушения. Остальные умерли от голода или были смыты за борт с остатков плота. Они не испытывали никакого страха вообще, но им становилось страшно, когда они думали, что где-то рядом мог проходить корабль. Возможность спасения, и даже большая вероятность, что их присутствие не будет замечено на поверхности океана, заставляло их ужаснуться. Ранее их страх был потоплен, так сказать, в глубине пучины депрессии и отчаяния.

Таким образом, аналитик, среди всех этих криков бедствия, разрушения анализа, бесполезности такого рода разговора, все еще должен быть в состоянии услышать звук этого ужаса, который указывает на положение человека, который начинает надеяться, что он может быть спасен.

Рассмотрим этого пациента, который ощущает вероятность того, что аналитик может накормить его, но и и вероятность того, что аналитик может поглотить его. Давайте возьмем это в более рациональном смысле: будет ли аналитик понимать его? Или аналитик запрет его в психиатрической больнице, откуда тот вовек не выйдет? Какую интерпретацию вы даете? Это очень сложно в обоих случаях, говоря: "Вы боитесь того, что будете заперты в психушку"? - в этом случае он может не понять, почему аналитик говорит это, равно, как и то, что он должен делать с тем, что говорит аналитик. Этот вопрос может быть решен только аналитиком или анализантом, или обоими, потому что это такое чрезвычайно тонкое положение. Именно поэтому я не люблю бодаться с теориями, которые не имеют связи с реальным пациентом, и реальным опытом. Я хотел бы еще раз сказать, что чем больше аналитик принимает во внимание в высшей степени изобилующую деталями реальную сессию, тем больше вероятность, что он может быть в состоянии составить свое мнение: "нет, я не буду давать эту интерпретацию, я сделаю по другому."

Если я говорю, что он боится быть запертым в психиатрической больнице, это может ввергнуть в ужас пациента настолько, что он не может продолжать анализ. Или если я скажу, что у него нет обоняния, ситуация снова станет безнадежной. Надо дать интерпретацию, которая позволяет пациенту знать, что он был понят, и возможность чувствовать, что он не будет заперт в больнице или сожран.

Отчасти это побочный продукт того, что благодаря членораздельной речи, мы, кажется, способны наладить контакт, вербальное общение. Поэтому пациент, у которого есть все эти страшные переживания, может бояться, что страх будет передан аналитику, и если сам он не убежит, то обязательно убежит аналитик. Возвращаясь к групповому опыту, я могу сказать, что пациент боится ситуации, которая может перерасти в борьбу или бегство и может проявляться на тонких уровнях ума аналитика, который говорит: "Ну что ж, я думаю, что вы вылечились", и заканчивается-другими словами, он отступает или начинает злиться и говорит: "Ну не будь таким глупым, не будь таким смешным."

Я думаю надо интерпретировать отношений пациента с самим собой. Он не просто боится быть съеденным аналитиком или больницей; он боится быть съеденным самим собой. Например, предположим, что пациент приходит к выводу, что онанизм имеет очень успокаивающий эффект и что тревога каким-то образом уходит от стимуляции собственных половых органов. Затем наступает страх, что радости мастурбации овладеют им, что он сойдет от этого с ума - очень распространенный страх, с которым мы сталкиваемся, где люди могут выражать свое чувство страха сойти с ума, но, как правило, не знают почему. Как правило, можно проследить их страх до приятного или полезного опыта.

Вернемся к точке, откуда я начал вчера: важность способности аналитика, чтобы себе обеспечить пространство, в котором он может развиваться. Независимо от того, какая теория привлекает вас, вы должны также рассмотреть вопрос, есть ли в ней место для расширения. Вы не должны бояться этих спекулятивных фантазий и умозрительных причин, которые являются чрезвычайно уязвимыми и могут быть уничтожены. так сказать, при малейших изменениях погоды. Если вы найдете себя спекулирующим и воображающим, что эта или другая теория уместны, вы должны позволить себе размышлять дальше в надежде, что это может перерасти дальше в заразительную идею.

Вопрос: Могу ли я спросить доктора Биона, если его методология предполагает состояние постоянного обновления и брожения или скорее in statu nascendi, то может ли она быть связана с восточными учениями, или может быть есть что-то общее в них? Я думаю, что как раз учения такого вида гуру и йоги передают своим последователям. В конце концов, то что происходило ранее натолкнуло меня на эту мысль.

Бион: Я надеюсь, что это так, потому что я несколько недоверчив к методам лечения, которые вдруг неожиданно возникают как из под земли или спускаются с неба. Я не знаю почему, но у меня есть чувство признательности к моим предшественникам. Я не думаю, что буду сильно возражать, если меня обвинят в поклонении - я до сих пор хочу быть благодарным своим предкам.

Давайте вспомним слова давнего жителя этого города: "Vixere fortes ante Agamemnona multi, sed omnes illacrimabiles urgentur ignotique longa nocte, carent quia vate sacro"

[Немало храбрых до Агамемнона
На свете жило, вечный, однако, мрак
Гнетет их всех, без слез, в забвеньи:
Вещего не дал им рок поэта.
- Гораций, Оды, IV: 9].

Отрадно чувствовать, что наши блестящие психоаналитические теории не обязательно являются барьером, который отрезает нас от наших предшественников навсегда, даже если они доказывают наше превосходство над ними. У меня нет болезни самодовольства, которое порождается ощущением успеха, достижения аналитической проницательности, но очень жаль, когда она становится закостенелой или заключенной в непроницаемую оболочку, которая отделяет нас от наших предков. Если Гораций мог признать существование поэтов задолго до него, я не думаю, что есть какой-либо вред в нашем признании наших предшественников, даже если о них мы никогда не слышали.

Вопрос: Я рад сказать, что в то время как вчера д-р Бион предположил, что мы ищем объект, сегодня он дал нам некие координаты, некоторые позиции, чтобы помочь нам сориентироваться. Поэтому я задался вопросом - на мгновение вернувшись к людям на плоту - является ли для них полезной идея обратимой перспективы. Это походило бы на обеспечение их оптическим прибором, чтобы дать им возможность увидеть больше, чем показывает им объект. Позвольте мне привести пример. В группе сложилась ситуация, которая продолжалось в течение десяти сессий, где девушка проводила все два часа сеанса задыхаясь и тяжело дыша. В настоящее время (все это было совершенно непрозрачным для меня в то время), от того, что было сказано, мне кажется, что нужно было тогда найти другой способ взглянуть на ситуацию или, во всяком случае, в первую очередь преодолеть свою неспособность мыслить. Позже, когда я понял, что это было связано с трусостью, я чувствовал, что я мог бы сказать той группе, что она должна смотреть на ситуацию не с медицинской и жертвенной точки зрения, а с точки зрения невозможности развития в прошлом и будущем. Я просто хотел добавить, что это была такая попытка общаться.

Бион: Аналитическая ситуация стимулирует очень примитивные чувства, включая чувства зависимости и изоляции; они оба неприятные чувства. Поэтому на самом деле не удивительно, что кто-то из пары, а возможно и оба понимают, что психоаналитический плот, за который они удерживаются в рабочем кабинете - красиво завуалированный, с удобными креслами и всеми современными удобствами - это, тем не менее, весьма шаткий плот посреди бурного моря. Помимо различных теорий и интерпретаций, выразителем которых является аналитик, должно быть осознание того, что, на самом деле, эти два человека вовлечены в опасное приключение. Всегда существует тенденция ухватить какую-то часть материала - некую психоаналитическую теорию или идею - как некий спасательный круг, который помог бы им придерживаться ощущения, что они оба еще живы и находятся на плаву. Часто такими обломками корабля является идея "лечения", мы лихорадочно цепляемся за новые и новые лекарства, которые доступны для того, чтобы держаться на плаву. Это то, чему аналитик должен быть в состоянии сопротивляться, потому что, в то время как это может иметь временно лечебный эффект, если он постоянно повторяется, то это становится своеобразной зависимостью пары - они привыкают к излечению. И в этой своеобразной сфере, с которой мы имеем дело, есть достаточное количество таких лечений плавающих вокруг. Так что будет хорошо, если аналитик - постольку, поскольку он идентифицирует себя с ответственным лицом - сопротивляется слишком многим из этих дешевых лекарств, которые могут быть встроены в детально разработанную структуру, так что, прежде чем вы узнаете, где вы находитесь, плот, который сделан из таких кусочков обломков превратится в иллюзорную систему, которая представляет собой настоящий Титаник. Как мы все знаем, "Титаник" был непотопляемым, последней новинкой - но он столкнулся с фактом, который его потопил.

Математически, линии, круги и тому подобное могут глубоко изменится сместив свой вектор, направление. Я хотел бы предложить следующее: давайте рассмотрим ради аргумента, что этот опыт здесь является фактом. Возвращаясь назад к нашим спекулятивным фантазиям, умозрительным соображениям, мы можем вернуться ко сну, который еще не состоялся, сегодняшнему сну, - сну, который берет начало в самом факте этой встречи? Если мы сможем это сделать, тогда мы будем в состоянии проследить ход мысли, который может помочь объяснить, как так получается, что все мы собрались в этой комнате прямо сейчас. Этот "факт" является тем, который должен быть классифицирован как "невероятный". Если кто-то написал, или мог бы написать, историю каждого отдельного участника этой встречи и сказать, что они встретятся в этой конкретной комнате, в этом конкретном отеле, в данный конкретный день и время, тогда тот, кто прочитает эту историю только и сможет сказать: "Как смешно!" Нет повести более невероятной как истинная.

Вопрос: После комментария на вопрос о предках и цитаты из Вергилия и так далее, я поймал себя на мысли о вчерашней цитате из Фрейда, в которой он как бы подчеркивает преемственность между внутриутробной жизнью и ранним детством, а не цезурой рождения, акцентируя на этом месте особое внимание.

Теперь вчера в презентации д-ра Биона, когда он упомянул концепцию травмы рождения Отто Ранка, я подумал, что он предполагает, что мы "слишком впечатлены травмой рождения". На данный момент я согласен с переводчиком, которые истолковал, что мы недостаточновпечатлены травмой рождения. Не могли бы вы прояснить этот вопрос, так как я не хочу поднимать слишком много шума вокруг этого.

Бион: Я не думаю, что я особым образом подчеркивал бы впечатление или не впечатление от цезуры рождения. Я хотел предположить, что цезура рождения, анатомическая и физиологическая действительность, имеет доминирующее влияние на наше мнение о том, что разум рождается в момент физиологических родов.

Когда Вы находитесь в состоянии человека, который бодрствует, осознает все свои чувства, какое это имеет отношение к тому опыту, который вы имели находясь в совершенно другом состоянии, а именно в состоянии сна? Я иногда говорю, что пациенту снился "сон" и, на самом деле, что-то случилось. Я не так уверен, что "на самом деле" пациенту это приснилось, и при этом я не так уверен, что "факты" являются таковыми, как он их описал. Есть много вещей, как мы можем назвать это: сон, бред, галлюцинации и так далее. Слова стали настолько униженными, что они практически лишены смысла, и, если они и дают какой-то смысл, то этот смысл практически бесполезен. Поэтому вряд ли стоит удивляться, если пациент, о котором мы слышали ранее, считает, что есть много чего, что можно сказать о музыке. Иногда вы можете задаться вопросом, почему пациент приходит к вам, и почему пациент начинает рассказывать вам все, что он говорит вам. Когда пациент может говорить размышляя о том или ином, то в качестве шага на этом пути аналитику может быть весьма полезно думать об отношениях между двумя людьми. Но это уже отношения, как анализанта с анализантом. Очень умный эмбрион воспринимает и переживает все, что он видит и ощущает; очень умный мужчина или женщина, дают очень убедительное мнение о том, что происходит. Трудность могла бы возникнуть, если бы мы могли провести этого очень умного человека, от его постнатального периода к высокоинтеллектуальному эмбриону, который мог бы рассказать очень отличные истории, разные рассказы об одних и тех же самых фактах. Если "непотопляемый" "Титаник" мог бы встретиться с пассажирами, с теми, что утонули, интересно, что за диалог у них был бы. Если бы они встретились до этого прискорбного факта, они могли бы сказать: "У меня был страшный сон". И можно было бы ответить: "Не будь таким глупым, это был всего лишь сон." Я оставляю вам представлять, что они скажут потом.

Поделюсь с друзьями